— Мир в семье — вещь прекрасная, — ответила Мария без раздражения, почти буднично. — Только скажите это Андрею. Времени у него сейчас достаточно, он ведь живёт у вас.
И, не дожидаясь новой порции вздохов и укоров, она завершила разговор.
Телефон остался у неё в ладони, но пальцы не дрожали. Мария даже удивилась этому. Приятное, тихое открытие: оказывается, можно не оправдываться, не сглаживать углы, не подбирать осторожные слова — и мир от этого не рушится.
Позже, уже вечером, она наконец добралась до шкафа в спальне. Собиралась заняться им давно, но всё откладывала. За несколько лет там образовался настоящий склад забытых вещей: вытянутые свитеры, пустые коробки, старые зарядные устройства от телефонов, которых давно не было, какие-то пакеты, непонятно зачем сохранённые. Мария вытаскивала всё по очереди, раскладывала на кровати, перебирала, отделяла нужное от ненужного и складывала вещи в большие пакеты — отдать тем, кому они ещё пригодятся.
На самой нижней полке, почти у задней стенки, ей попалась старая толстовка Андрея. Серая, мягкая, уже потерявшая форму, с вытянутыми локтями. Когда-то он часто ходил в ней дома, потом перестал, но выбросить её рука у Марии раньше не поднималась. Она несколько секунд держала толстовку, чувствуя под пальцами знакомую ткань, а потом молча положила её отдельно, на спинку стула.
Ближе к десяти телефон коротко мигнул. Сообщение пришло не от Андрея. Номер был незнакомый.
«Здравствуйте. Вы случайно не Мария Ларина? Мы с вами учились в одной школе. Я Максим Дорохов».
Мария прочитала сообщение один раз, потом второй. Максим Дорохов. Имя всплыло не сразу, словно из мутной воды. Да, был такой мальчик. Высокий, молчаливый, на физике сидел у окна. Кажется, потом внезапно исчез из класса — семья куда-то переехала.
Она не стала отвечать. Просто погасила экран и отложила телефон.
Но улыбка почему-то сама появилась на губах.
За окном город постепенно стихал. Где-то хлопнула дверь машины, в соседнем доме погасло несколько окон. Мария завязала пакеты, поставила их у входа, выключила свет в спальне. Серая толстовка Андрея так и осталась на стуле. Она ещё не решила, оставить её, убрать или выбросить.
Некоторые решения нельзя принять за один вечер. В этом она была уверена.
Максиму она написала на следующее утро. Сидела на кухне с чашкой кофе и почти не размышляла, когда набрала:
«Да, это я. Привет».
Всего три слова. Ничего значительного. И всё же после этого она перевернула телефон экраном вниз, будто спрятала от самой себя какую-то маленькую тайну.
Ответ пришёл почти сразу. Максим написал, что уже два года живёт в этом же городе, работает архитектором, а её страницу увидел случайно — кто-то из общих знакомых сделал репост. Писал он просто, без напора и лишних подробностей. В конце спросил, как у неё дела.
Мария смотрела на экран и думала, насколько странно устроена жизнь. Три дня назад из дома ушёл муж, а сегодня из далёкого школьного прошлого появляется человек и спрашивает: «Как ты?» — таким тоном, словно они расстались не много лет назад, а только вчера после уроков.
«Нормально, — ответила она. — Всё меняется».
Андрей приехал в субботу без звонка и предупреждения. Сначала раздался домофон. Мария открыла, даже не спросив кто. Через пару минут он поднялся и остановился на пороге — без сумки, без рюкзака, в той самой куртке, в которой уезжал.
— Можно зайти?
— Заходи.
Он вошёл в прихожую и огляделся так, будто ожидал увидеть перемены. Но квартира оставалась прежней: полки на месте, обувь у стены, коврик у двери, знакомый запах чая и пыли после уборки.
Они прошли на кухню. Мария включила чайник, скорее для того, чтобы занять руки, чем из желания пить чай.
— Мама… — начал Андрей и тут же осёкся.
— Что мама?
Он сел за стол и провёл ладонями по лицу. Выглядел он усталым. Не показательно, не нарочно, а именно так, как выглядят люди, которые несколько ночей подряд спят плохо и просыпаются с тяжёлой головой.
— На третий день она начала учить меня, как правильно складывать одежду, — сказал он глухо. — Потом переложила мои книги. Потом попросила не закрывать дверь в комнату, потому что ей, видите ли, тревожно, когда дверь закрыта.
Мария промолчала. Только разлила кипяток по кружкам.
— Я понимаю, что ты сейчас думаешь, — произнёс Андрей.
— Сомневаюсь, — спокойно ответила она.
— Думаешь, сам виноват.
— Я думаю о другом. Ты прожил так три дня, Андрей. Всего три дня. А я жила в этом три года — пусть и на расстоянии. Представь, что было бы, если бы она действительно поселилась здесь.
Он ничего не сказал.
Между ними стояли две кружки с горячим чаем. К ним никто не притрагивался.
— Она тебе звонила? — спросил он спустя минуту.
— Звонила.
— И что сказала?
— Что хочет семейного мира. И что ей неудобно вмешиваться.
Андрей коротко усмехнулся. В этой усмешке не было веселья.
— Узнаю маму.
— Я тоже.
Они снова замолчали. С улицы доносился звук мотора: кто-то во дворе упорно пытался завести машину, но двигатель всё никак не схватывал.
— Мария, — наконец сказал Андрей, — я правда не знаю, как всё исправить. Честно. Я понимаю, что с ней бывает тяжело. Но она моя мать. Я же не могу просто…
— Никто не требует «просто», — перебила его Мария. — Никто не говорит, что ты должен её вычеркнуть или забыть. Речь не об этом. Но каждый раз ты выбирал её. Не нас, а её. И делал вид, будто никакого выбора вообще нет, будто так и положено.
Андрей опустил взгляд на стол.
— Я не понимал, что это так выглядит.
— Да, — сказала Мария. — Ты не понимал. В этом вся беда.
Он ушёл примерно через час. Они не помирились, но и не поссорились. Не было ни объятий, ни громких обещаний, ни красивой сцены примирения. Просто разговор. Настоящий, без привычных обходных путей. Возможно, первый за очень долгое время.
Уже на лестничной площадке Андрей остановился и обернулся:
— Я могу ещё прийти?
Мария посмотрела на него и кивнула.
— Можешь.
С Максимом они увиделись в среду. Случайно — и всё же не совсем случайно. Он написал, что по работе часто бывает недалеко от её района, и спросил, не согласится ли она выпить кофе. Мария подумала недолго. Потом ответила согласием.
Кафе оказалось маленьким, на первом этаже старого дома: деревянные стулья, запах свежей выпечки, меню, написанное мелом на тёмной доске. Максим был почти таким, каким сохранился в её смутной памяти: высокий, сдержанный, говорящий негромко. И ещё у него была редкая манера слушать внимательно.