Не напоказ, не из вежливости, а будто ему действительно было важно услышать каждое её слово.
За разговором они провели почти два часа. Школьные годы всплыли ненадолго — минут на десять, не больше, словно это была лишь дверь, через которую они вошли в нынешний день. Потом говорили уже о другом: о работе, о городе, о том, как стремительно всё вокруг перестраивается, не оставляя времени привыкнуть.
Максим не задал ни одного вопроса об Андрее.
Мария тоже ничего не стала объяснять.
Когда они вышли из кафе, он задержался у двери и тихо произнёс:
— Я рад, что тогда ты всё-таки ответила.
— Я тоже, — сказала Мария.
И в этих словах не было ни капли вежливой лжи.
Наталья Викторовна позвонила снова спустя неделю после первого разговора. Но теперь в её голосе не осталось прежней жалобной интонации. Он звучал иначе — сухо, твёрдо, почти резко. И эту резкость она даже не пыталась прятать.
— Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, — сказала она. — Андрей вернётся домой. Ко мне. Он всегда возвращался.
Мария молчала, держа телефон у уха.
— Ты, наверное, решила, что всё просчитала, — продолжила Наталья Викторовна. — Я таких уже видела. Сегодня появились, завтра исчезли. А я остаюсь.
— Наталья Викторовна, — спокойно ответила Мария, — в одном вы правы. Вы действительно остаётесь. Это ваша жизнь и ваш выбор. Но Андрей взрослый мужчина. И то, что выберет он, тоже будет его решением.
На том конце линии возникла короткая, тяжёлая пауза.
— Ну что ж, увидим, — произнесла свекровь и оборвала связь.
Мария опустила телефон на стол и ещё долго смотрела на потемневший экран. В этом звонке было что-то тревожное. Даже не сами слова — скорее тон. Слишком уверенный для женщины, чей сын уехал разговаривать с женой. Слишком ровный, слишком собранный.
Наталья Викторовна либо уже что-то знала, либо что-то готовила.
Ответ появился через два дня. И пришёл совсем не оттуда, откуда Мария могла бы его ждать.
Позвонила Светлана — соседка снизу, тихая женщина лет пятидесяти пяти, с которой Мария иногда здоровалась возле лифта и обменивалась парой ничего не значащих фраз.
— Мария, простите, я не хотела лезть не в своё дело, — начала она осторожно, — но мне кажется, вы должны быть в курсе. Вчера ко мне заходила одна женщина. Полная, рыжеватая, очень… настойчивая. Сказала, что она мать вашего мужа. Расспрашивала о вас. Как живёте, часто ли бываете одна, не приходят ли к вам… гости.
Внутри у Марии словно щёлкнуло что-то холодное и точное. Разрозненные детали вдруг сложились в понятную картину.
— Спасибо вам, Светлана, — сказала она. — Вы правильно сделали, что позвонили.
Вот, значит, как. Дело было уже не только в звонках, не в слезах и не в показной обиде. Наталья Викторовна действовала шире: собирала сведения, проверяла, вынюхивала, строила какую-то собственную линию. Для чего? Чтобы потом предъявить Андрею? Чтобы подложить сомнение туда, где и так всё было непрочно?
Мария прошла в гостиную и опустилась в кресло у окна.
За стеклом город жил своим обычным днём: звенел трамвай, доносились голоса, из проезжавшей машины тянулась чужая музыка. Всё выглядело привычным, почти будничным. И именно на фоне этой обычности происходящее казалось особенно чужим.
Она взяла телефон и написала Андрею: «Нам надо поговорить. Сегодня. Это важно».
Ответ пришёл почти сразу: «Еду».
Мария положила телефон рядом и перевела взгляд на толстовку Андрея. Та всё ещё лежала на стуле у стены — серая, мягкая, с вытянутыми локтями, как вещь, забытая не случайно, а будто оставленная ждать.
Некоторые вещи умеют ждать.
Люди — тоже.
Вопрос лишь в том, чего именно они ждут.
Андрей появился через сорок минут.
Мария рассказала ему всё без длинных вступлений и лишних подробностей: звонок Светланы, визит его матери, вопросы, которые та задавала соседке.
Он слушал, не перебивая. С каждой фразой лицо его становилось всё более тяжёлым. Не злым — нет. Скорее таким, каким бывает лицо человека, до которого наконец дошло то, что он слишком долго не хотел видеть.
— Она мне не сказала, что приезжала сюда, — произнёс он наконец.
— Понимаю.
— Но зачем ей это…
— Андрей. — Мария посмотрела на него прямо. — Ты правда не догадываешься?
Он ничего не ответил. Но по выражению его лица было ясно: догадывается.
Некоторое время они сидели в тишине. Потом Андрей поднялся и подошёл к окну — к тому самому месту, где стоял в вечер, с которого всё, по сути, началось. Постоял, глядя наружу. Затем повернулся к ней.
— Я ей позвоню, — сказал он. — Прямо сейчас.
— Не надо сразу, — остановила его Мария. — Сначала пойми, что именно ты хочешь сказать. Не что должен. Не что правильно. А что хочешь ты сам.
Андрей долго смотрел на неё.
— Ты раньше так со мной не говорила.
— А ты раньше не был готов это услышать.
Он едва заметно усмехнулся — только уголком губ. И Мария вдруг вспомнила, как он улыбался когда-то в самом начале: легко, свободно, без усталости. Когда эта лёгкость исчезла, она уже не смогла бы сказать.
— Я заберу свои вещи, — тихо произнёс он. — Если ты не против.
— Не против.
Он ушёл в спальню. Мария осталась в гостиной и слышала, как раскрылась дверца шкафа, как выдвигались ящики, как тихо шуршала ткань. Обычные домашние звуки. Такие знакомые, что от них на мгновение стало почти больно.
Спустя некоторое время Андрей вернулся с рюкзаком. Заметил толстовку на стуле, взял её и несколько секунд держал в руках, будто не сразу решил, что с ней делать.
— Я думал, ты её выбросила.
— Не успела, — ответила Мария.
Он сложил толстовку в рюкзак, застегнул молнию и остановился у двери.
— Мария. Я не могу обещать, что сразу всё пойму. Но я постараюсь.
— Я знаю, — сказала она. — Иди.
Дверь за ним закрылась тихо, без хлопка, без лишнего звука.
Мария снова села в кресло у окна. За стеклом ничего не изменилось: тот же трамвай, голоса на улице, обрывки музыки из чужой машины. Но внутри у неё что-то наконец заняло своё место. Это не было счастьем. Пока нет. Это была ясность — спокойная, крепкая, её собственная.
Телефон лежал рядом. На экране светилось новое сообщение от Максима: «Как ты?»
Мария улыбнулась и написала в ответ: «Лучше. Расскажу, когда увидимся».
Потом отложила телефон и снова посмотрела в окно.
Жизнь продолжалась.